Глава 1. Луковица с двойным дном

Лена открыла окно, и в лавку вошло море: соль, мокрый камень, далёкий чаячий скандал. Часы на стенах немедленно заспорили. Ходики над верстаком считали, что десять двадцать. Штурманский хронометр у двери стоял на без четверти девять. Кукушка в углу, из принципа не участвовавшая в споре, молчала на половине седьмого. Телефон показывал десять сорок семь. Никто не врал, каждый был прав по-своему, и разбираться с этим Лена перестала ещё в сентябре.

Она села к верстаку, вытащила из стопки квитанцию и прочла вслух:

— «Будильник, звонит невпопад». Не «невпопад», а «с отклонением от заявленного».

Колокольчик над дверью звякнул. Дверь при этом не двигалась. Через секунду в проёме возник Артём, сутулый, в жилете, с очками на шнурке, и только тогда колокольчик добавил ещё одну ноту, словно вспомнил, что пропустил.

— Он у вас с утра как на почте, — сказала Лена. — Письма приходят позже людей.

— Зато не ошибается адресом, — сказал Артём.

Он прошёл вдоль верстака, ставя ногу осторожно, будто пол мог проснуться. Остановился рядом и протянул руку:

— Дай-ка.

Лена отдала пинцет. Артём взял его, повертел, зачем-то прижал кончики друг к другу и посмотрел на просвет. Пальцы у него мелко ходили, как стрелка на хорошем часовом механизме, и он держал инструмент повыше, чтобы это не было видно.

— Сточился, — сказал он.

— Он новый.

— Значит, плохо родился.

Лена промолчала. Артём положил пинцет обратно, ровно, параллельно краю верстака, и вдруг взял её левое запястье. Она даже не успела отдёрнуть. Он глянул на циферблат, на тонкие стрелки, которые чинил ещё в сентябре, потом на ходики над головой.

— Идут, — сказал он.

— Идут. Единственные в этом помещении.

— Что от нас вышло, — Артём выпустил её руку, — то идёт всегда.

Он ушёл в подсобку, не дожидаясь ответа. Кот Секундант на подоконнике дёрнул ухом и не проснулся: до четырёх он в делах не участвовал.

Мира приехала на запахе. Сначала в лавку вползла корица, потом звякнули браслеты, и только потом колокольчик, снова опоздав, объявил о ней всем, кто ещё не догадался. В руках у Миры были два картонных стакана, под мышкой пакет с булочками.

— Леночка, кофейку! С корицей, как ты любишь, а булочки с вишней, я вижу, ты вчера не обедала, не спорь. Новости с побережья, слушай. У Прохоровых дочка вернулась из столицы, и не одна, но это не главное. Главное, что по кварталу с утра ходит человек в дорогом пальто и с рулеткой. С рулеткой, Леночка! Меряет наш угол от булочной до аптеки. Я ему кофе предложила, а он сказал «благодарю» и записал что-то в планшет. Кто пьёт кофе, тот не записывает, вот моё мнение.

— Может, он просто любит измерять, — сказала Лена, принимая стакан.

— Все любят. Только не наш угол. — Мира понизила голос и покосилась на подсобку, где что-то тихо звякнуло. — И ещё говорят... ты только не... В общем, говорят, что Артём Львович к Новому году лавку закрывает. На покой. Мне Зинаида из аптеки сказала, а ей… — Она замолчала, поправила косынку и сама себя оборвала: — Ну, у Зинаиды язык, сама знаешь. Ты пей, остынет.

Лена пила. Кофе был обжигающий, с корицей, честный. Про Новый год она ничего не спросила, а Мира, вопреки привычке, не стала ждать вопроса и принялась рассказывать про вишню.

Дверь распахнулась, и колокольчик прозвенел на этот раз вовремя, что было почти оскорбительно. Тимка влетел, придерживая на бегу куртку, из которой торчали рукава, наверное, чужой руки.

— Здрасьте! Тётя Мира, вы тут! Лена, мой заказ готов? Ну, будильник Кравцовых? А это правда, что вы его открывали пинцетом, а не как все, ножом? Прикольно же!

— Готов, — сказала Лена и протянула ему свёрток. — Не «открывала пинцетом», а «вскрыла корпус штатным инструментом».

— Ага. — Тимка сунул свёрток в карман, где что-то сразу брякнуло. Он потоптался на пороге, глядя в окно на площадь. — А вы видели, что часы на башне вроде отстают?

Лена подняла голову. Циферблат на башне смотрел на неё поверх крыш, серый, как и всё в это время года. Стрелка стояла где-то у одиннадцати.

— Не отстают, — сказала она. — Расходятся с мнением города.

— А, — сказал Тимка. Постоял ещё секунду, будто хотел добавить, но передумал, и умчался. Колокольчик звякнул ему вслед и, видимо, счёл долг исполненным.

Софья Аркадьевна явилась в половине третьего. Колокольчик к тому времени как раз отзвонил её приход, и получилось, что она вошла дважды. Шляпка с брошью-якорем, трость с костяной ручкой, следом облако ландыша и старых шкафов.

— Милая барышня, я к вам с делом деликатным.

Из сумочки она достала часы-луковицу, завёрнутые в батистовый платок, и положила на стойку так, как кладут спящего младенца.

— Они то идут, то нет. Совершенно как моя племянница на службу.

— Не «то идут, то нет», а «ход неустойчивый», — сказала Лена. — Когда именно встают?

— Когда им вздумается. При моей бабушке они не вставали никогда. Но бабушка их и не носила, она ими гордилась.

Лена повернула часы к лампе. Серебро потемнело, на крышке был вензель, стёртый до тени: то ли «В», то ли «И».

— Это ведь из дома Веретёновых, — сказала Софья Аркадьевна и кивнула на портрет над верстаком. — Достались нашей семье по случайности. — Слово она произнесла осторожно, как хрупкую чашку. — У нас, знаете, случайности имеют обыкновение затягиваться лет на сто с лишним. Часы мои, а лежат в нашей семье с тех самых пор.

Лена подняла глаза. Веретёнов держал свои карманные часы и щурился поверх круглых очков. Лампа качнулась от сквозняка, и ей показалось, что он подмигнул. Блик, конечно.

— Оставляю их вам, — сказала Софья Аркадьевна. — И, с вашего позволения, надежду.

Когда дверь закрылась, Лена села за верстак и вставила в глаз лупу.

Задняя крышка сошла легко. Под ней обнаружилась вторая, тонкая, притёртая так, что шва не разглядеть. Лена взвесила часы на ладони. Тяжелее, чем полагается, граммов на пять. И крышка сидела на волос выше, чем позволяла честность.

— Раз, — сказала она вслух, подводя лезвие. — Два. Три.

Внутренняя крышка щёлкнула и отскочила. В полости лежала латунная деталь, похожая на зуб шестерни, только с длинным хвостовиком. Рядом, свёрнутый в трубочку, лежал листок такой тонкий и жёлтый, что напоминал луковую шелуху.

К четырём часам проснулся Секундант, приоткрыл один глаз и посмотрел на листок с интересом, которого никогда не проявлял к мышам.

Почерк был убористый, с завитками. По бумаге и слогу Лена решила, что записка пролежала в чужих часах, часах Софьи Аркадьевны, больше ста лет.

«Милостивый государь (или государыня) мастер! Коли Вы читаете сие, значит, достало у Вас пинцета, терпения и дерзости вскрыть то, что вскрывать не велено. Хвалю.

В счёте зубцов нет тринадцатого. Ищите его там, где время впускают в ход. Кто поставит зубец на место, тому после хранить башню; кто не поставит, того не неволю. Рукоять же латунная, а латунь без пальца глуха. Висит она там, где я гляжу на Вас.

Дней Вам пять. После башня устанет.

С почтением и лукавством, И. В.»

Лена фыркнула. Потом засмеялась, коротко и с удовольствием.

— «С лукавством». Нет, вы послушайте: «башня устанет». Гляжу на Вас. Классика жанра, — сказала она то ли коту, то ли портрету. — Взгляд автора. Литература.

Кот зевнул. Портрет промолчал. В дверях подсобки стоял Артём, и, судя по лицу, слушал он давно. Он не смеялся. Очки на шнурке висели у него на груди, и он не спешил их надевать.

Лена протянула ему листок. Он взял его двумя пальцами, поднёс к самому носу, читал долго, хотя читать там было на полминуты. Потом сложил по старым сгибам и положил на верстак.

— Часы не торопят, — сказал он. — Они напоминают.

— Кого и о чём?

Артём посмотрел не на неё, а куда-то мимо, в угол, где над дверью висели ходики с кукушкой, показывавшие без четверти вечность.

— Ты читай, читай, — сказал он и ушёл в подсобку.

Лена осталась с латунным зубцом на ладони. Артём не спросил, какая башня. Не спросил, кто такой И. В. Не удивился ни разу. Она вертела эту мысль, как деталь без пары, и никуда её пристроить не могла.

К вечеру она поднялась к себе. Окно выходило на площадь, где башня стояла в сырых сумерках, подсвеченная одним фонарём. Пробило шесть. Лена считала удары, как считает человек, у которого больше нечего считать: раз, два, три... Шесть. Последний прозвучал лениво, с зевком. Стрелка у цифры «двенадцать» будто присела отдохнуть.

Чемодан стоял у шкафа, наполовину собранный, с раскрытым ртом. Лена посмотрела на него, потом на латунный зубец в кармане кардигана. Захлопнула крышку и задвинула чемодан ногой под кровать. Он не возражал.

Пять дней. Интересно только, с какого числа считать. Записка на этот счёт ничего не сообщала: даты в ней не было вовсе. Веретёнов, похоже, не доверял календарям. «И. В.» под запиской и стёртый вензель на крышке, «И» и «В», выдавали в авторе именно его.