Глава 2. Тринадцатый зубец

Во вторник Лена начала с очевидного. Очевидное стояло у дальней стены, высотой в два с лишним метра, и было в дурном настроении: маятник качался в такт чему-то своему, а стрелки показывали то ли вчерашний вечер, то ли будущую среду.

Она сняла заднюю панель, посветила лампой и пересчитала зубцы ходового колеса. Пересчитала вслух, чтобы не соврать самой себе:

— Десять, одиннадцать, двенадцать. Тринадцать.

Слишком просто. Простое в этой лавке обычно оказывалось ловушкой. Она достала латунный зубец из кармана и приложила хвостовиком к посадочному гнезду. Хвостовик встал как гвоздь в замок от шкатулки: толстый, наглый, с запасом на всю окрестность. Шаг тоже не сошёлся, зубец был шире соседних на добрую треть.

— Не сюда, Игнат Захарович, — сказала она портрету. — Тринадцать здесь есть. А вы, выходит, про другое.

Колокольчик над дверью звякнул раньше, чем дверь открылась. Лена успела досчитать до двух, прежде чем в лавку вошёл Тимка. Куртка на нём висела как чужая, шнурки на кедах были разного цвета, а под мышкой он держал тетрадь в клетку, перевязанную резинкой от банки.

— Здрасьте! А вы что, напольные потрошите? Прикольно. А это правда сами? А почему они назад идут?

— Они не назад. Они по-своему. — Лена вернула панель на место. — Ты с заказом?

— Не. Я вот. — Он протянул тетрадь и тут же отдёрнул. — Только вы не смейтесь. И не говорите, что я выдумал.

— Я никогда не говорю «выдумал». Я говорю «проверю».

Он развязал резинку. Столбики цифр шли аккуратно, до середины страницы, потом почерк съезжал, как будто рука торопилась. Он сверял башню с радио и с маяком, каждый вечер в одно и то же время.

— Сначала две минуты за сутки. Потом пять. А позавчера почти семь. — Тимка шмыгнул носом. — Я давно заметил. С сентября. Только никому не сказал. Не послушали бы.

— Я слушаю.

Он посмотрел на неё так, будто ждал подвоха. Подвоха не было, и Тимка заговорил быстро, размахивая руками:

— Там внизу, где дверь, есть щёлка. Я глядел. Там колесо, огромное, как стол! И в нём зуба не хватает. Прямо дырка. Как у Витьки из четвёртого «Б».

— Зубца. — Лена сама удивилась, как мягко это вышло. — Не «зуба». Я этим займусь.

— Правда?

— Я не говорю «правда» про то, чего не сделала. Я говорю «займусь». — Она сняла с полки будильник в жестяном корпусе, из тех, что он приносил на запчасти, и поставила перед ним на верстак. — Разбирай. Каждую деталь клади на салфетку в том порядке, как вынул.

Тимка вцепился в отвёртку обеими руками. Про башню больше не спрашивал. Пока.

В среду, ближе к обеду, на её столе появился журнал. Она не слышала, как его положили. Просто подняла голову от лупы, а он лежал: переплёт в потёртой чёрной ткани, уголки обтрёпаны, между страниц торчала закладка из шпагата. В дверях подсобки мелькнул жилет и исчез.

— Артём Львович? — сказала она в пустоту.

Пустота тикала.

Лена открыла на закладке. Чертёж, тушь, рука незнакомая, тонкая: башенный механизм в разрезе, стрелки-рычаги, тяжёлые шестерни, и посреди всего этого ходовое колесо. Тринадцать гнёзд по ободу. Двенадцать аккуратно закрашены чёрным. Тринадцатое оставлено белым, пустым, как окно в доме, где никто не живёт. Внизу подпись, слегка наискось: «по воле».

Она взяла палец, лежавший рядом, и повернула к свету. Хвостовик. Слишком крупный для напольных часов. Как раз для такого колеса.

— Тринадцать, — сказала Лена. — Не зубцов. Мест.

Она водила кончиком карандаша по ободу, не касаясь бумаги.

— Один, два, три... Двенадцать закрыто. Одно свободно. Значит, место, где время впускают в ход. Не в часах. В башне.

Она сосчитала гнёзда ещё раз, потом шаг колеса по масштабу, потом ещё раз хвостовик по штангенциркулю. Считала вслух, всё быстрее и всё тише, пока цифры не сошлись, как сходятся два края разрезанного листа.

Сошлись. Лена отложила карандаш.

За окном на площади башня стояла серая, без единой чайки, и стрелка на ней замерла у деления, которое утром было чуть левее.

В «Третьей чашке» после шести не осталось никого, кроме Миры и радио, которое бормотало прогноз для рыбаков. Мира заперла дверь на щеколду, перевернула табличку и поставила на стойку два кофе с корицей. Потом достала из-под стойки папку, перевязанную бинтом.

— Только не смейся, Леночка. Я полгода. По вечерам, пока булочки подходят.

Лена не смеялась. Подписи шли столбцами на разлинованных листах, вся набережная, до последней рыбной лавки. Старые планы с бурыми кругами от чашек. Письма в конвертах со штемпелями, которых давно нет.

— Вот. — Мира ткнула пальцем в лист, браслеты звякнули. — Договор Веретёнова с хозяином участка. Отсюда читай.

«...не делить, не сносить и не отчуждать, покуда при лавке состоит хранитель».

— Покуда состоит, — сказала Лена.

— А Артём Львович к Новому году... — Мира потрогала серебряный кулон. — Нет хранителя, нет и бумаги. Этот, в пальто, не дурак, он всё прочитал. Он просто ждёт декабря.

Кофе остыл, корица осела на дне. Лена закрыла папку и придвинула её обратно.

— Ты с башней не тяни, ладно? — Мира говорила быстро и смотрела на булочки. — Сама не знаю почему. Просто Тимка сказал, что отстаёт, и у меня как-то... Леночка, а ты ведь...

Она замолчала. Браслеты не звякнули. Радио пообещало ветер до семи баллов.

— Спасибо за кофе, — сказала Лена и отодвинула щеколду.

До лавки было сорок два шага, она пересчитала дважды. Про Новый год Артём не сказал ни слова. Ни в сентябре, ни в октябре, ни вчера, когда положил журнал и ушёл в подсобку. Он не хотел её спугнуть. Она понимала это так ясно, что злилась. Сначала на него. Потом на себя, за ясность.

В четверг она сверила палец с журналом. Хвостовик сходился с гнездом до десятой доли миллиметра. Потом открыла Тимкину тетрадь. Столбик цифр, выведенных карандашом с нажимом: два, пять, восемь. Внизу, крупнее и с двумя подчёркиваниями: одиннадцать.

Одиннадцать минут в сутки. «На всё даётся пять дней» перестало быть старомодной шуткой и стало сроком.

К вечеру она вышла на площадь. Палец лежал в кармане кардигана, рядом с лупой, и оттягивал ткань, как камень. Дверь в основании башни оказалась ниже, чем виделась из окна: чёрная, в железных полосах, с щелью у косяка, в которую, наверное, и заглядывал Тимка. Из щели пахло холодным маслом и чем-то очень старым.

Лена вынула руку из кармана. Пальцы дрожали. Не сильно, но так, что мозоль от пинцета плясала сама по себе.

— Раз, — сказала она. — Два. Три.

В музее руки не дрожали ни разу. Именно это она помнила лучше всего. Ровные руки, ровный вдох, тихий хруст там, где хруста быть не должно. Один раз. Одного раза хватило.

«Поставите — хранить вам».

Хранить. Слово было тяжёлым, как сам палец. Рядом с ним, не спрашивая разрешения, встали другие: «навсегда», «не исправить». Дверь была холодной под ладонью и никуда не торопила.

Лена убрала руку в карман.

Часы Софьи Аркадьевны стоят разобранными, объяснила она себе, пока шла обратно. Будильник у Тимки не собран. Это была правда, и от этого не становилось легче.

В пятницу она собрала будильник до обеда. Завела, приложила к уху, а потом сунула Тимке в карман куртки, где он и остался, тикая торопливо и вразнобой, как сам Тимка.

— Прикольно, — шепнул Тимка. — Он там как живой.

Артём стоял у верстака и смотрел не на будильник, а на её руки.

— Починенное в лавке, — сказал он и помолчал так долго, что Лена успела перебрать всё, чем фраза могла кончиться, — не стоит.

— Не стоит что?

Он поправил очки на шнурке и ушёл к стене, где часы врали каждые по-своему.

Без десяти шесть она села к окну наверху. Площадь пустела. Башня стояла серая, и стрелка на ней висела у деления, которое, если верить тетради, минуту назад было чуть левее. Лена положила часы Софьи Аркадьевны на подоконник, чтобы слышать их ход, и стала считать. Один. Два. Три.

Между двумя чёрточками секундной стрелки на башне лежало больше, чем шестьдесят её собственных. Она досчитала до шестидесяти, и стрелка не двинулась.

Шестьдесят один.