Глава 3. Сутки без стрелок

Башня начала бить шесть в десять минут седьмого. Так она делала всю неделю и каждый день извинялась перед городом на одиннадцать минут больше. Лена сидела у окна и считала удары, потому что считать было что.

Первый. Второй. Третий. Гул катился через площадь и глох где-то у набережной. Четвёртый. Пятый начался как всегда, с низкого «бо», и на этом «бо» остался.

Он не оборвался. Он завис. Лена ждала «м», а «м» не пришло.

Она услышала свои часы. Наручные, на вытертом ремешке, Артём перебирал их ещё в сентябре, ворча на её пинцет. Они тикали громко, как в пустой церкви. Раньше она не знала, что они такие громкие.

За стеклом над мостовой висели чайки. Шесть или семь, с растопыренными крыльями, и ни одна не падала. Одна замерла клювом вниз, с обёрткой от булочки. За крышами на гребне волны, которая собралась рухнуть на мол, стояла зелёная стена с белой кромкой. Дым из трубы «Третьей чашки» поднимался ровным столбом, как нарисованный.

— Не «остановилась», — сказала Лена вслух. — Остановилась по причине.

Причину она собиралась выяснить. Отвёртку в пучке она поправила на бегу.

Внизу колокольчик над дверью зазвонил, когда она уже стояла посреди лавки. Часы на стенах шли каждые по-своему, и ни одни не остановились, а Секундант спал на подоконнике, свернувшись рыжим калачом, и даже ухом не повёл. Времени до четырёх ему оставалось по всем часам по-разному.

Артём стоял у верстака и держался за спинку стула. Не как человек, которого напугали. Как человек, который дождался поезда.

Мира ворвалась следом, звеня браслетами. В одной руке у неё была чашка, над которой шёл пар.

— Леночка! Ты видела? Я только налила. Целую, с корицей, поднесла — и вдруг такая тишина, что слышно, как у меня в ухе кровь бежит! Дядя Гриша с тележкой стоит посреди мостовой, как памятник себе. Я ему говорю: «Гриша, кофейку?» А он не отвечает. — Она отпила и посмотрела в чашку с обидой. — Весь город на паузе, а я даже не допила.

— Ты тоже стоишь? — спросила Лена.

— Я? — Мира потрогала кулон на шее, серебряные часики. — Я хожу. Странно, правда?

Тимка влетел, не дожидаясь звонка, и колокольчик отзвенел уже после него.

— Они там стоят! Все! Я помахал тёте Зинаиде из аптеки, а она… — Он схватился за карман куртки, где торопливо тикал будильник. — А я чего, не стою? Прикольно. То есть не прикольно. То есть… А это надолго? А они нас видят? А чайки — они что, так и будут?

— Вопрос не «надолго», Тимофей, — сказал Артём. — Вопрос — «до кого».

Тимка открыл рот и закрыл. Лена отметила, что Артём назвал его полным именем, и что руки у Артёма лежат на стуле спокойно. Всю неделю они дрожали. Сейчас нет.

Он снял с полки журнал, тот самый, с чертежом, и раскрыл на закладке. Веретёновский почерк наклонялся вправо, как человек против ветра.

«Застывшее держится сутки, — прочла Лена. — Далее оно привыкает стоять. Разбудить его может лишь хранитель, рукою и по воле своей, и никто иной».

— Хранитель — это кто? — спросила она.

— Тот, кто захочет.

— Это не определение.

— Это условие, — сказал Артём, и глаза за очками на шнурке смотрели куда-то мимо неё, на портрет над стеной с часами.

Мира замолчала на середине вдоха. Лена знала, что это у неё значит.

Она отвернулась и увидела торчащий из Тимкиного кармана уголок тетради в клеточку.

— Покажи.

Тимка отдал, не споря, только сглотнул. Тетрадь была исписана карандашом, день за днём: столбики цифр и рядом кривая, которую он рисовал каждый вечер. Отставание шло не ровной линией. Оно росло ступеньками. Две минуты, потом пять, потом восемь, потом одиннадцать, и на каждой ступеньке стояла крошечная звёздочка.

— Я думал, ерунда, — сказал он.

— Не ерунда, — сказала Лена. — Это график износа. Или чего-то, что на него похоже.

Она не знала, зачем он ей, но сунула тетрадь в карман кардигана к лупе и отвёрткам. Оттуда торчал уголок, как у Тимки.

— И что мы теперь делаем? — спросила Мира тонко, почти без браслетов.

— Считаем, — ответила Лена. — Двадцать четыре часа. Это восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд.

Колокольчик над дверью звякнул сам, безо всякого повода, и все четверо вздрогнули.

К полуночи площадь стала похожей на фотографию, по которой можно ходить. Лена несла лампу из лавки, Тимка шёл на полшага сзади и задавал вопросы.

— А почему ваши часы идут?

— Потому что я их починила.

— А если бы не починили?

— Стояли бы.

— А чайки? Их можно потрогать?

— Можно. Но я бы не стала.

Чайка висела над мостовой на уровне Лениной головы, раскинув крылья. Лена обошла её, как обходят чужую мебель. Пахло солью, но ветра не было, и запах стоял на месте, как всё остальное.

Дверца в основании башни оказалась низкой, окованной, без замка. За ней пахло маслом и холодным камнем. Ходовое колесо стояло сразу за дверцей, у самого основания башни, и было с тележное, тёмное, с латунной каймой зубцов. Двенадцать блестели, на каждом стёрт след от чужого большого пальца. Тринадцатое гнездо зияло между ними, как выбитый зуб у улыбающегося человека.

Лена достала зубец. Хвостовик вошёл без усилия и сел с мягким щелчком, но не схватился. Он покачивался в гнезде, как молочный зуб.

Рядом на колесе была привинчена табличка. Гравировка, витая, с завитками: «Милостивый государь мастер! Палец ставится рукоятью, но не кулаком. Кто станет давить, того колесо не простит: оно заклинит».

Её большой палец уже лежал на зубце. Она заметила это не сразу. Надавить хотелось так, что сводило запястье: ещё полмиллиметра, и встанет. Тогда, в столице, тоже оставалось полмиллиметра. Хруст был тонкий, почти вежливый.

Она убрала руку.

— Нужна рукоять, — сказала она.

— А где она?

— Не знаю.

Тимка помолчал, что для него было подвигом.

Утром Артём сидел за верстаком с остывшим кофе, который вчера принесла Мира. Кофе не остыл до конца, а застыл на середине остывания. Секундант спал на подоконнике, положив хвост на нос. До четырёх часов дня он не собирался ни во что вмешиваться.

— Что вы ещё знаете? — спросила Лена.

— Про что?

— Про записку.

Артём снял очки, протёр о жилет, надел обратно.

— Что она ждёт. Давно.

— Что придёт тот, кто её найдёт.

— Да.

— И вы знали, что это буду я.

Пауза вышла длинная, часы на стенах успели разойтись минут на пять.

— Знал, что должна быть ты, — сказал он. — Раньше, чем ты приехала. Записку оставил Веретёнов, прежний хранитель, для своего наследника.

— Проверка, — сказала Лена. — Пять дней. Понаблюдать, не отстаёт ли.

— Лена… Проверял не я. Веретёнов писал записку как проверку наследника, а я только ждал, кто придёт.

— Меня не выбирали. Меня заводили и смотрели, сколько пройду. — Она вытащила из пучка отвёртку, поняла, что делает, и воткнула обратно. — Не надо. Я всё поняла.

Колокольчик над дверью прозвенел ровно в тот момент, когда она вышла. Это было почти обидно.

На набережной волна стояла на гребне, прозрачная, с застывшей пеной. Лена села на скамью и смотрела на неё, пока рядом не звякнули браслеты. Мира села, поставила между ними термос, налила в крышку и подала. Пахло корицей. Она ничего не спросила, и от этого Лена сказала сама:

— В столице я испортила часы.

Мира держала свою чашку двумя руками.

— Музейные. Каретные, восемнадцатый век. Я торопилась к открытию выставки и подтянула анкер на четверть оборота больше, чем нужно. Он треснул. — Она отпила. — Я ушла раньше, чем меня попросили. Так что формально это моё решение.

— Ленусь, — начала Мира и остановилась. Браслеты звякнули и замолчали. — Кофейку ещё?

— Да.

Мира налила. Про «со всеми бывает» не сказала ничего, и Лена была ей благодарна так сильно, что не могла это выговорить. Они сидели, глядя на волну. Лена не сказала, что останется. Она об этом даже не подумала. Почти.

Записка лежала в кармане кардигана, сложенная в восьмую долю и мягкая по сгибам. Лена развернула её и нашла последнюю строчку, которую раньше читала как шутку: «А что до рукояти, то она висит там, где я смотрю на вас».

Она перечитала. Потом подняла голову, будто там что-то могло проступить.

Портрет в лавке смотрел на каждого, кто сидел за верстаком. Все восемь недель, каждый день. Она даже привыкла отворачиваться от этого взгляда.

— Куда ты? — спросила Мира.

— Считать, — сказала Лена и встала со скамьи. — Осталось меньше пяти часов.