Глава 4. Рукоять за портретом

Лена пересекла площадь, считая шаги. На сороковом она обошла дядю Гришу: тот стоял с тележкой посреди мостовой, одна нога впереди другой, и выражение лица у него было такое, будто он вот-вот скажет что-то важное про капусту. Колокольчик над дверью лавки звякнул с опозданием, когда она уже подтаскивала к стене стул.

— Раз, — сказала Лена, встав на сиденье. — Два.

Портрет висел выше, чем казалось снизу. Игнат Захарович держал в руках карманные часы и смотрел на неё поверх круглых очков с тем добрым и хитрым прищуром, который всю осень мешал ей паять. Рама была дубовая, тяжёлая, и пыль на верхней планке лежала ровным серым мехом. Кот Секундант спал на подоконнике, свернувшись в рыжий бублик. До четырёх он не шевельнётся, хоть вся башня рухни.

— Четыре крюка, — сказала она. — Пять. Нет, четыре, пятый это гвоздь.

Дверь звякнула ещё раз. Браслеты на лестнице… нет, на пороге.

— Леночка, ты что, прямо так? Без хотя бы… — Мира замолчала, потому что Лена уже сняла раму с первого крюка и упёрла углом себе в плечо. — Погоди, я подержу!

Вдвоём они опустили портрет на верстак лицом вниз. Мира отдышалась и потрогала раму пальцем.

— Знаешь, её ведь никогда не снимали. Мама рассказывала, при ней даже стёкла в лавке мыли, а раму — нет. Говорили: Веретёнов не любил, когда за ним следят.

— Он сам следил, — сказала Лена. — С большим удовольствием.

Она обернулась к стене. Там, где висел холст, побелка была чище, чем вокруг, а посередине темнела прямоугольная ниша, глубиной в ладонь. В нише лежал свёрток в промасленной тряпке. Лена развернула её. Латунная рукоять, длиной в предплечье, тёплая, будто её только что держали. На конце квадратный оголовок, под ключ или под палец, и один угол у него был сбит, как сколотый зуб.

Она стояла и смотрела на неё дольше, чем требовалось.

— Я видел, как ты шла через площадь.

Артём стоял в дверях. Жилет застёгнут криво, очки на шнурке, ключ на шее поверх рубашки. Он не подходил.

— Ты искал её тридцать лет, — сказала Лена. — Или сорок.

— Не искал.

— Ах, не искал.

— Загадку я знал наизусть. — Он помолчал. — Там сказано: найдёт рука, вынувшая письмо. Не моя. Чужая рука в чужом тайнике — уже не тайник, а кража. Игнат Захарович такого не прощал, даже задним числом.

— Сто лет как.

— Он и сейчас на тебя смотрит, — сказал Артём. — Обернись.

Лена не обернулась. Портрет лежал на верстаке лицом вниз, и ей показалось, что усы под холстом ехидно шевельнулись.

— Это объяснение, — сказала она. — Не оправдание.

— Я и не просил оправдания.

— А чего просил?

Артём открыл рот и закрыл. Мира вдруг очень заинтересовалась пылью на своём рукаве.

Лена кивнула. Не ему, а как кивают детали, которая села на место с тугим щелчком: не нравится, но держит. Она завернула рукоять обратно в тряпку.

— Мира, там на столе термос. Налей ему, пожалуйста. У него руки трясутся.

— У меня не… — начал Артём и посмотрел на свои руки. — Налей.

Лена взяла свёрток и пошла наверх. Ступени на винтовой лестнице скрипели каждая на свой лад, она насчитала четырнадцать. Комната над лавкой стояла в сером свете, окно смотрело на башню. Стрелки на циферблате показывали пять ударов и остановленную секунду. Из-под кровати торчал угол чемодана.

Она вытащила его на середину комнаты. Расстегнула ремни. Сверху лежали два свитера и коробка с чаем, который она так и не допила, под ними, завёрнутые в шарф, надфили, штангенциркуль, набор развёрток. Лена вынимала их по одному и складывала стопкой на подушку. Свитера оставила. Шарф тоже.

Крышку она не закрыла. Постояла, сунула в карман кардигана штангенциркуль, потом подумала и вернула туда же лупу.

Снизу донёсся голос Миры, торопливый, с уменьшительными, и очень тихий ответ Артёма. Лена подхватила инструменты, свёрток и спустилась на две ступени. Затем вернулась и прихватила ещё одну лампу.

— Пятнадцать, — сказала она в пустоту лестницы. — С лампой пятнадцать.

Втулку она точила два часа. Оголовок рукояти был сбит, квадрат стёрт до овала, как ступень, по которой сто лет ходили в одну сторону. Лена зажала стержень в тиски, подложила латунные щёчки и взялась за надфиль. Опилки ложились на верстак блестящей пылью.

Тимка сидел напротив, поджав ноги в разных шнурках, тетрадь на коленях.

— Я всё на обороты регулятора перевёл, как вы сказали. Вот. В понедельник две минуты в сутки, в четверг одиннадцать. А почему ступеньками?

— Потому что не «сломалась», а «уставала». Читай дальше.

— А это вы правда сами будете? Всё по-настоящему?

— Читай.

Он читал, а она слушала цифры, как слушают ход. Столбики со звёздочками сложились в маятник: длина, размах, число качаний. Лена кивнула сама себе. Будильник, тот самый, что она чинила в пятницу, стоял на верстаке и тикал уверенно, как человек, которому нечего скрывать.

— По нему выставим, — сказала она. — Он из лавки. Не соврёт.

— Прикольно, — сказал Тимка почти шёпотом.

Артём держал лампу. Никто его не просил, он просто взял её и встал так, чтобы свет падал на квадрат. Держал ровно. Руки почти не дрожали.

— Я знал, — сказал он, глядя на надфиль, а не на неё. — Про записку. Про пять дней. Про то, что тебя проверяют. Не говорил, потому что боялся: скажу, и ты уедешь. И потому что наследник по приказу — не наследник. Табличка велит, чтобы палец ставил тот, кто вынул письмо. Я не мог. Я рисковал городом и понимаю это. — Он замолчал. — Прости. Я не должен был делать это молча.

Лена сняла стружку, сдула, приложила калибр.

— Не «прости», а «держите лампу».

— Держу.

— И следующие загадки вслух.

— Следующих не…

— Вслух, Артём Львович.

Он кивнул. Уголок его рта дрогнул, и Лена заметила это только через минуту, когда он уже отвернулся к окну. Она сделала вид, что не заметила и тогда.

К пяти рукоять села во втулку с тихим, сухим щелчком. Лена завернула её в тряпку и понесла к двери. Мира уже ждала, обвешанная сумками с инструментом, браслеты звенели на каждом движении.

— Леночка, я так скажу. Бумаги потом. Сначала пусть проснутся и увидят, что башня идёт. Люди за часы держатся крепче, чем за подписи, уж я-то знаю, сорок лет наблюдаю. Пусть сперва порадуются, а потом мы им… Ох, кто вообще строил эту лестницу…

— Двенадцать, — говорила Лена, поднимаясь. — Тринадцать. Четырнадцать.

— …кто её строил, тот сумок в жизни не носил.

— Восемьдесят семь.

Внизу башни было холодно, пахло камнем и старой смазкой. Лена поставила лампу на выступ. Ходовое колесо стояло неподвижно, тринадцатое гнездо зияло пустым зубом, как у Витьки из четвёртого «Б». Она достала зубец с толстым хвостовиком, надела на него рукоять. Латунь села плотно.

17:35.

— Раз, — сказала она. — Два. Три.

Зубец вошёл в гнездо одним движением, без нажима, как входит ключ в замок, который давно ждал. Колесо чуть подалось и приняло его. Никто не заклинило. Лена взялась за рукоять и повернула. Пружина отозвалась глухо, неохотно, потом ровнее. Она считала обороты вслух, потом вполголоса, потом только губами. Выставила ход по Тимкиным цифрам. Стрелку — по будильнику. Протянула руку и толкнула маятник.

Он качнулся раз, помедлил и качнулся обратно.

Тик. Тик.

Наверху ударил колокол, и следом, где-то за стеной, взорвался чаячий крик. Снаружи глухо обрушилась на набережную волна, ту самую, что стояла на гребне сутки. Тимка выскочил на площадь, и было слышно, как дядя Гриша объясняет кому-то, что тележка не сама поехала.

Сумерки застали её на пороге лавки. Артём стоял там же, где утром, поднял руку к шее и снял шнурок. Ключ был латунный, тёплый, шнурок потёртый почти до нитки.

— Ключ от лавки, — сказал он. — Дверь твоя. Доверять тоже ремесло. Я учился долго.

Лена взяла ключ. Мира уже шла от «Третьей чашки» с подносом булочек, за стеклом на верстаке лежали часы Софьи Аркадьевны, готовые, с ровным ходом. Лена вставила ключ в замок. Он повернулся с первого раза.

Над дверью звякнул колокольчик. Ровно в срок.

Она не удивилась. Повесила шнурок на шею, вытащила из кармана отвёртку и воткнула её в пучок.

— Ну что, — сказала Лена. — Кому-то кофе с корицей?