Глава 3. Задним числом

В среду Вера Павловна читала журнал выдачи так, как читала его сорок лет: сначала пальцем по левому полю, потом глазами по строкам. Тимофей стоял рядом с распечатками на коленях, но прочёл он всё это уже вчера.

Журнал был толстый, в коричневом коленкоре, с потёртыми углами. Графы расчерчены ещё при прежнем директоре: дата, шифр, единица хранения, кому выдано, цель, подпись, возврат. Записи шли ровно, синей пастой, её собственной рукой и рукой Гали из абонемента. Двадцать четвёртое число, пятница, потом пустая полоса до понедельника. На этой полосе, между последней строкой пятницы и чистым полем, стояла запись. Она была втиснута мелко, наискось, буквами вдвое меньше обычных:

«Сб. 25.10. Шифр Ф. 3, ед. хр. 17. Карта г. Н. 1912, рукоп. Передана на переплётные работы. С. А.»

Вера Павловна достала из кармана кардигана лупу. Ручка была другая, фиолетовая, с жирным нажимом, а во всём журнале за месяц такой пасты не было ни в одной строке. Подпись без фамилии, только инициалы, зато с тем хвостиком у «А», который директор ставил на приказах.

— Суббота, — сказала она. — Ключ в субботу брала я. С десяти минут четвёртого до без двадцати четыре. Карту я в переплёт не отдавала.

— А он?

— Он ключ брал в воскресенье. Вечером. — Она провела ногтем под строкой. — Запись про субботу сделана в воскресенье. Задним числом. Место ему пришлось искать между строк, потому что суббота у нас пустая: я в тот день ничего не выдавала.

— Это же… — Тимофей запнулся и махнул рукой. — Ну, то есть это подлог. Или как это у вас в архиве называется?

— В архиве это называется «исправление, не заверенное подписью». Подлог — это в другом месте.

Он хмыкнул, но телефон уже достал. Пока она смотрела на хвостик у «А», он что-то листал большим пальцем и вдруг сказал совсем другим голосом:

— Вера Павловна. Посмотрите.

На экране была страница сайта с объявлениями для коллекционеров, серая, без картинок. Между продажей почтовых марок и «эксклюзивных монет» значилось: «Частная сделка. Рукописная картография начала XX века, Поволжье. Осмотр в пятницу, по договорённости. Конфиденциально». Ниже стояло имя без фамилии и номер телефона с московским кодом.

— Я его в одном чате нашёл, — сказал Тимофей. — Он там пишет, что едет на юбилей города, «на выставку». Ему на выставку, понимаете? Не на карту смотреть, а с картой встретиться. Пятница. Завтра выставки нет, послезавтра открытие. Значит, в пятницу.

— Ты уверен?

— Нет. Но день совпадает, а я вообще не суеверный. — Он поймал её взгляд и поправился: — То есть суеверный, но не в этом смысле.

Вера Павловна закрыла журнал и придержала его ладонью, как придерживают дверь.

Директор вызвал её в четверг. Кабинет пах кофе и одеколоном, из тех, что называют «мужскими». Семён Аркадьевич сидел за столом, безупречный, как всегда, галстук лежал прямо, будто его утюжили. Вот только пальцы он то складывал домиком, то расцеплял.

— Вера Павловна, голубчик, присаживайтесь. Давайте без паники, я вас не ругать позвал. Напротив. — Он вздохнул с сочувствием, которое ему шло. — Я тут думал. Сорок лет. Сорок! Такие сроки в наше время вообще не выдерживает никто. Понятно, что глаз устаёт, память, простите, шалит. Суббота, воскресенье, кто что подписал… Любой бы запутался. Может, вам отдохнуть? Хоть до Нового года. Я оформлю всё как положено, с сохранением.

— Я помню всё до строчки, — сказала Вера Павловна.

— Ну зачем же так категорично.

— В субботу я выдач не делала. В журнале выдачи за субботу пусто. — Она сделала паузу ровно такую, чтобы он услышал её и не услышал больше. — Было пусто.

Он моргнул. Ладонь на столе оставила на полировке мутное пятно, и он, заметив, прикрыл его бумагами.

— Вот видите, — мягко сказал он. — Вы уже путаете «было» и «есть». Я не в упрёк.

— Я не путаю, Семён Аркадьевич.

Она встала. В дверях обернулась, и он сразу занялся ручкой на столе. Ручка была чёрная, обычная, казённая. Фиолетовой на столе не оказалось.

В коридоре у бухгалтерии стоял электрический обогреватель, и пахло горячей пылью. Из-за двери доносился щёлк калькулятора. Вера Павловна остановилась у окна, за которым на набережной как раз зажигали фонари. Всё, что она сегодня знала, она знала твёрдо. Подлог был: запись сделана в воскресенье, чужой рукой и чужой пастой, о субботе, когда карта лежала в папке. Но карты у неё не было. Бумага говорила, что кто-то лжёт. Она не говорила, где лежит то, о чём лгут.

Искать наугад значило рыться в шкафах у директора и в итоге оказаться той самой старухой, которая «путает». Она смотрела на стекло и видела на нём свой узел волос, очки на цепочке, тонкое отражение в сером.

И вспомнила. Не сегодня, а в понедельник, в 8.55, когда он вошёл в хранилище. Бледный, с влажными ладонями и с папкой под мышкой. «Годовые отчёты». Отчёты сдали в сентябре, она сама подписывала опись. Он держал эту папку так, как держат вещь, которую боятся уронить. И ни разу за весь разговор не переложил её на стол.

Тимофей нашёл её у подоконника. Он бежал, но затормозил на последнем шаге, чтобы не топать.

— Ну что? Он вас выгнал?

— Отправил на отдых.

— Вот гад! — Он тут же вжал голову в плечи. — Простите. Что вы решили?

— Искать не буду. — Она сняла очки и протёрла их краем кардигана. — Он ждёт, что я стану бегать по кабинетам. А я соберу всех. В пятницу, в десять. Скажем: сверка фонда перед выставкой. Так делается каждый год, никто не удивится. Ты принесёшь распечатки. Оба журнала, рядом.

— И папку?

— Папку он принесёт сам. Он с ней не расстаётся.

Тимофей кивнул, посмотрел на часы, потом на неё.

— А если он не придёт?

Вера Павловна надела очки. Через них она видела, как в конце коридора директорская дверь приоткрылась, потом закрылась снова.

— Придёт, — сказала она. — Объявление я напишу сама. Принеси мне лист бумаги и чёрную ручку.